Инна Бронштейн и ее таблетки от старости

Моя семья обитала в Минске. Я появилась на свет в 1932 году. Мой отец был профессором и литературным критиком, он являлся членом-корреспондентом Академии наук БССР и Союза писателей СССР. На полке стоит его бюст работы белорусского скульптора Заира Азгура, они были друзьями. Мама работала педагогом и методистом, её книги по дошкольному образованию до сих пор используются в детских садах. Мои родители были очень красивой парой.

Самые ранние воспоминания о детстве связаны со страшным вечером в июне 1937 года. Я долгие годы пыталась осознать, как оказалась у тёти с дядей без родителей. Вспоминаю, как забрали маму. Мне было пять лет, а брату – два. Вероятно, папу арестовали на работе. Поздно вечером к нам пришли двое людей в военной форме и сказали, что их прислал папа, чтобы отвезти нас к нему в кино. Я обрадовалась, хотя и не понимала, почему дедушка стоит в углу и молчит.

Нас посадили в машину, что в то время было целым событием. Сначала со мной вежливо разговаривали, но потом вдруг замолчали. Я что-то спрашивала, а они не отвечали, и я начала плакать. Нас привезли в дом, полный детей, над головами которых были головы женщин в косынках. Я крепко держала брата за руку, понимая, что случилось что-то нехорошее, и боялась его потерять.

Люди, сидевшие за столом, что-то писали, и мы долго стояли в очереди. Когда подошла наша очередь, я назвала фамилию и наши имена. Нас о чём-то спросили, потом женщина взяла меня за руку и сказала: «Ты будешь в нашем детском доме для больших детей. У нас мало игрушек, поэтому твой маленький братик будет в другом доме, где игрушек много». Мне дали башенку, а потом вырвали руку брата и увезли меня куда-то. Я заливалась слезами, и что было дальше, помню смутно.

Потом узнала, что вместе с отцом арестовали около ста деятелей белорусской культуры, включая 22 писателей. Их обвинили в связях с немецкой и польской разведкой, подрыве промышленности, участии в подготовке убийства Кирова и еще бог знает в чем. Маму отправили в АЛЖИР – Акмолинский лагерь для жен изменников Родины, в Казахстан. Из окна товарного вагона она смогла выбросить записку с адресом ее сестер в Москве и просьбой сообщить, что ее везут на восток.

Родные начали нас искать. Детские дома были забиты, и власти разрешили давать родственникам сведения о детях. Брат мамы, ударник и стахановец, пробился на прием к Калинину, и тот приказал найти нас. Через год меня увезла к себе в Харьков сестра отца – тетя Рахиль. А брат попал в Могилев, в семью родных мамы. Увиделись мы с ним лишь в войну, когда обе семьи оказались в эвакуации: мы в Кемерово, они в Новосибирске.

Сначала нам заказали разговор по телефону – это был счастливейший день моей жизни! Помню, шла домой, и все телеграфные столбы на пути обнимала. Общение с братом для меня и сейчас большое счастье. Видимся мы редко, обоим ходить тяжело, но по телефону общаемся каждый день.

В семье тети и дяди не обсуждали, где мои родители. Длительная командировка, и точка. Я понимала, что спрашивать нельзя. И придумала версию. Шла гражданская война в Испании, я знала, что имена воюющих там советских людей не разглашаются, они сражаются под испанскими именами. Я решила, что родители в Испании, и очень этим гордилась.

Ни одна литература так не пострадала, как белорусская — только становление ее началось, и сразу обезглавили. Якуб Колас и Янка Купала уцелели чудом. Мы узнали обо всем лишь в 50-х годах, когда реабилитация началась. Потом мама устроилась в Калуге и забрала меня к себе. Но в 17 лет я заболела туберкулезом в тяжелой форме, врачи боялись, что не выживу. Направили в Москву в туберкулезный институт.

Оказалось, нужен препарат, который в стране не выпускается, но есть у спекулянтов. И мои харьковские дядя и тетя, продав что-то, купили препарат за огромные деньги и привезли в Москву. Они меня спасли – через год уже и следа не было болезни. И я решила учиться в Харькове, ведь там жили такие родные люди.

После института меня оставляли в аспирантуре, но я хотела работать только в сельской школе. Вдохновилась знаменитым фильмом «Сельская учительница» с Верой Марецкой и уехала в украинскую деревню. После разоблачения культа личности мама вернулась в Минск, и я переехала к ней. Профессия учителя истории у меня – на всю жизнь.

В моей школе была замечательная учительница истории, ее все обожали, и с 7-го класса я знала, что буду учителем истории. Окончила школу с медалью, могла учиться где угодно, меня отговаривали – мама понимала, что такое история, на примере собственной судьбы. Но я твердила: только учитель истории. И, несмотря на все, что творят с историей, не жалею.

Стихов о любви я никогда не писала. Мы с мужем любили друг друга, но о любви не говорили. И пышной свадьбы я не хотела. Это теперь из свадьбы делают какой-то фетиш, а в то время мечты о замужестве, о свадьбе были как бы неприличны, считались пошлостью, мещанством. Такие идеалы были в той эпохе. Потом уже я думала, что в жизни каждой женщины должен быть день, когда она в центре внимания и чувствует себя принцессой.

А тогда… Знаете, как я вышла замуж? Натан приходил к нам в дом, садился молча, телевизор смотрели. Так, наверно, год тянулось. Как-то он встретил меня после школы и говорит: «Знаешь, Инна, хватит, сколько можно, идем в загс». И берет меня за руку. «У меня же паспорта нет!» — «Ну, идем за паспортом». Зашли. Я очень боялась, что мама заметит, что я паспорт беру. И «я тебя люблю» – я тоже не услышала. Пойдем в загс – вот и все.

В загсе я нервничала, с ноги на ногу переминалась – опаздывала на урок. Но чиновница сократила церемонию, мы поймали такси – и в школу.  У меня был один костюм, который считался парадным. Вот в нем я и была. Хотите назвать это свадьбой – назовите.

Мой брак не был идеальным. Характеры у нас разные. Мне хотелось чего-то ласкового, хотя в целом я не сентиментальна, читаю в основном историческую литературу и классику, а не любовные романы. Хотелось поговорить, например, о политике – я же вся была в политике. А муж Натан был очень молчалив, все понимал, слушал, но говорить не любил. Но ссорились мы редко. Знаете, что важно в совместной жизни? Ничего не требовать друг от друга. Если нужна помощь, близкий человек сам должен это понять. А если не поймет, то какой он близкий?

Еще для меня очень важная вещь – идеология. Мы по убеждениям были одинаковы. Потом – деньги. Ни для него, ни для меня деньги главным не были. Мне всегда всего хватало. И главное – один уровень интеллекта. Ни рост, ни внешность — только могу ли я поговорить с ним на равных. Муж был интересным, умным человеком, книги мы любили обсуждать. Для меня они всегда были лучшими друзьями.